Отличие минархизма и панархизма

Приветствую всех минархистов и классических либералов, которые зайдут прочитать эту статью — здесь я проведу водораздел и, по возможности, кратко укажу на различия и общие места наших идеологических позиций.

Панархизм безусловно является частью либертарианства и правого (классического) либерализма в целом, и весь последний год я занимался именно тем, что выстраивал мосты между традиционным анархо-капитализмом и более умеренными версиями либертарианской идеологии. Панархия является именно таким мостом. Но она также представляет собой нечто большее, что открылось мне в ходе работы над моими медиа-проектами, и в ряде своих построений выходящее за пределы обычного либератрианского дискурса и даже позволяющее вовсе отбрасывать многие идеологические установки, казавшиеся самой основой либертарианства и классического либерализма. В некотором роде, мне удалось переоткрыть либертарианство с другой стороны и создать новое постлибертарианское течение, переосмысливающее государство, общество и их политическое устройство с точки зрения самого передового края современной институциональной экономики и политологии. С другой стороны, еще в 2012 году в газете «Нью-Йорк таймс» людей с похожими на мои позициями назвали «мягкими либертарианцами», поэтому не то чтобы мы делаем что-то совсем новое. В любом случае я приглашаю вас к диалогу, а чтобы его начать, кратко изложу наши доктринальные сходства и противоречия, как я их вижу.

Один из вариантов нашей символики

Как и положено, начнем с определения того, что же такое панархия:

  • Панархия — это состояние общества, в котором издержки от смены юрисдикции стремятся к нулю, и присутствует значительное количество юрисдикций.
  • Панархия — это состояние общества, в котором присутствует рыночная конкуренция государства за налогоплательщиков.
  • Панархия — это состояние общества, в котором государственные услуги торгуются свободно на конкурентном мировом рынке.

И, в общем-то, это вся доктринальная часть нашей идеологии. Панархизм, в свою очередь, это комплекс политических мер, которые позволяют получить панархию, а также описание многочисленных промежуточных вариантов и институтов. Конкретная реализация всего вышеперечисленного может быть самой разной, а также вводиться поэтапно, модульно и иметь градации.

И никаких разговоров о самопринадлежности, этике, Принципе Неагрессии и бесконечных исторических справок — панархизм очень практичная идеология: мы стремимся стать зонтичным политическим движением для всех, кто согласен, что панархия — это хорошая идея. Т.е. мы объединяем людей по тому же принципу, по которому ранее их объединяла идея демократии, всеобщего избирательного права и равенства перед законом. Новому времени — новые политические институты.

Цель, ради которой нам необходима панархия, также довольно проста — более высокая конкуренция правовых юрисдикций должна запустить процессы создания сложности по Хайеку, которые дадут нам новые более качественные формы политической организации, а конкуренция государств и субгосударственных муниципальных образований за работников и налогоплательщиков приведет к оптимизации издержек и налогобложения, т.е. опять же к повышению эффективности государственных институтов. А заодно, такая система выбора и создания юрисдикций сможет нивелировать проблемы создания общественных благ и отчетности за целевую трату средств, уплачиваемых в виде налогов, т.е. решить главную проблему современной представительной демократии — проблему подотчетности правительства и прозрачности государственного бюджета. Причем полностью децентрализованным образом.

Конечно, в первую очередь, мы видим эту систему как замену современной парламентской демократии — вместо выбора представителей вы выбираете себе юрисдикцию, переводя таким образом многие общественные блага в разряд клубных благ, и давая значительно большую возможность для экспериментов по политическому управлению. Но это вовсе не означает, что данная система должна быть спущена сверху или обязательно включать в себя федеральный уровень управления и не может работать на локальных уровнях.

Теперь немного поговорим о методах.

Если развернуть определение панархии чуть более подробно, то это политический режим, альтернативный демократии и автократии, главной отличительной чертой которого является конкуренция правовых систем в рамках системы конкурентного федерализма. Наиболее простым и выпуклым примером этого является модель «одна страна — две системы» в Китае, где специальные административные округа Гонконг и Макао имеют собственные правительства, законодательства и даже независимую валютную систему, а местные жители, живущие на границе двух округов, соответственно могут выбирать между этими тремя сильно отличными юрисдикциями. Аналогично, но менее формализовано, выглядят юрисдикции Сингапура и Малайской Федерации или Калининграда и соседних с ним регионов Литвы и Польши. Все эти соседствующие юрисдикции сложились из-за исторических обстоятельств, не имевших целью создать подобные прецеденты, однако сегодня имеются также и многочисленные специальные зоны с особыми правовыми режимами, созданные правительством специально для развития бизнеса и привлечения инвестиций, а также повышения конкурентноспособности местной экономики — самые известные из таких зон находятся на Кипре, в Дубае и Шанхае. Учитывая приведенное нами выше определение о минимальных издержках от смены юрисдикции, а также государственных услугах, торгуемых на свободном международном рынке, те юрисдикции, из которых должна будет состоять панархия, скорее являются аналогом особых зон и специальных районов, нежели обособившихся городов-государств.

Но специальные районы — это далеко не единственный способ реализации панархии. Если вы задумаетесь о том, как достичь максимальной мобильности людей в плане их перемещения между разными юрисдикциями, то довольно быстро придете к идеи цифрового гражданства. Именно подобная конкуренция электронных государств-сервисов была описана еще в 1999 году в небольшой статье в журнале Компьютерра, где делалось предсказание, что в построении будущих государственных институтов будут сильно востребованы технари. Это могло бы показаться излишне футуристичным, если бы уже начиная с 2014 года в таком государстве как Эстония не существовала программа e-Residency, позволяющая дистанционно через Интернет, физически находясь в одной из более чем 150 стран мира, стать е-резидентом Эстонии, открывать там банковские счета, регистрировать бизнес и платить налоги. Похожие сервисы международных государственных услуг пытается развивать проект Bitnation, сотрудничавший с рядом стран в Восточной Европе.

Еще один способ реализации — это любимая сторонниками панархии концепция функционального федерализма (FOCJ), разработываемая двумя швейцарскими экономистами — Бруно Фреем и Рейнером Эйхенбергером. Если коротко, то концепция территориального федерализма, где округа и регионы являются в лучшем случае исторически или электорально обусловленными, в худшем — прочерченными по линейке на карте, считается авторами безнадежно устаревшей. Вместо нее предлагается система динамичного функционального федерализма, где границы округов, городов, кантонов и штатов и их соподчинение друг другу являются подвижными и зависят не от географического положения, а от удобства интеграции тех или иных общественных услуг, изменяясь в соответствии с изменением способов их оказания и общественным запросом. Таким образом отопительные округа могут не совпадать с образовательными, полицейские с электоральными и т.д.

Но самым существенным с точки зрения панархии здесь является не сама концепция, а способ ее реализации и внедрения, осуществляемый снизу вверх: переход к функциональному федерализму предлагается осуществлять не за счет очередного централизованного плана по перечерчиванию округов, а за счет введения новых форм общественных организаций, которые могут создавать жители. Если местные жители считают, что могут взять на себя обеспечение какого-либо общественного блага в своем округе, и сделать это лучше, чем местные муниципальные чиновники, они получают возможность создать функциональную общественную организацию, контракт с которой подписывают все желающие, при этом плата в данную организацию вычитается в качестве подоходного налога — вместо той части подоходного налога, который в противном случае шел бы в бюджет региона. Далее такие организации могут масштабироваться до любого уровня и распространяться на межрегиональный и даже международный уровень, таким образом постепенно перекраивая федеративное устройство и оптимизируя налоговые расходы и удовлетворение запроса на производство общественных благ. А жители каждого региона получают возможность выбора — платить налоги в муниципалитет, одну из таких организаций, либо самим организоваться и создать новую, наиболее полно удовлетворяющую их запросу. В Швейцарии подобная система уже частично функционирует.

Четвертый способ — создание не просто особых зон, а целых чартерных городов, управляемых международными институтами и имеющих обособленное законодательство, правительство и правовую систему — на подобие Гонконга и Сингапура, при этом обеспечивая свободу торговли и размещение внутри самых разных экспериментов по правовой и экономической организации — эту идею активно продвигает экономист Пол Ромер, и уже даже была осуществлена попытка создания первого такого города в рамках проекта ZEDE в Гондурасе. Смысл с точки зрения панархии здесь именно в создании международного рынка государственных услуг — региональное правительство сдает землю под строительство города, имеющего обособленную юрисдикцию, взамен получая рабочие места для местного населения и приток инвестиций, а международные корпорации, участвующие в строительстве, получают возможность сбора части налогов и реализации собственных проектов на данной территории. Проекты Института Систейдинга также могут быть отнесены в эту категорию.

Еще один панархист, опередивший свое время

Теперь, когда вы немного познакомились с нашими идеям, давайте перейдем к разбору отличий и разногласий.

Как можно заметить по вышеописанным методам, мы, также как и минархисты, выступаем за реформирование государства. Однако, набор реформ, которые мы продвигаем, и политические решения, которые мы поддерживаем, могут сильно отличаться в отдельных случаях.

Социальная политика

В первую очередь это, конечно, касается способов сокращения социальных расходов. Минархисты и классические либералы обычно просто декларируют, что будут приватизировать все, что возможно (кроме правоохранительных услуг), и будут сокращать государственные расходы настолько, насколько это возможно. Однако они всегда испытывают крайние затруднения, пытаясь назвать сколько-либо точные цифры или хотя бы ориентиры, когда речь заходит о том, насколько можно сократить эти расходы, и какой должна быть социальная и бюджетная политика в идеале. Михаил Пожарский в ходе своего выступления на прошедших в этом году в Москве XI Чтениях Адама Смита и вовсе пришел к выводу, что раз мы не знаем, какой должна быть оптимальная социальная политика, то мы просто должны начать платить всем одинаково и ввести Безусловный Основной Доход. Как мне кажется, это лучше всего демонстрирует тупиковость подхода минархистов к попытке разрешить противоречие между этической необходимостью и желанием людей иметь социальную политику и требованием либертарианской идеологии к ее максимальному сокращению.

На самом деле затруднение Михаила имеет вполне объяснимую природу, которая кроется во все той же хайекианской сложности и рассеянном знании, к которым он пытался апеллировать, обосновывая свою позицию. Именно невозможность централизованно получить это рассеянное знание о потребностях и предпочтениях индивидов делает невозможным адекватное обоснование единой и одинаковой для всех людей и регионов социальной политики (а также, разумеется, суммы выплат БОДа) — ее можно назначить исключительно наугад. И она практически со сто процентной вероятностью будет хуже в плане своих суммарных последствий для большой и разнородной страны, чем обычная диверсифицированная государственная социальная политика — именно по той причине, что эта бюрократическая система хоть в каком-то виде, но собирает рассеянное в обществе знание.

Панархисты, как вы уже наверно догадались, решают эту проблему с помощью институтов FOCJ — постепенно разрешая людям перекладывать социальные обязательства с государства на самоуправляемые общественные организации, конкурирующие друг с другом и имеющие экономически обоснованные рыночные механизмы сбора информации о субъективных предпочтениях (об этом можно почитать в статье экономиста Алекса Тобаррока о контрактах доминирующего доверия). При этом нас совершенно не волнует, какую социальную нагрузку будут предпочитать люди — если они хотят, то могут отдавать и 70% и 90% (вплоть до полного коммунизма) от своего дохода, главное, что они имеют выбор между множеством различных вариантов юрисдикций, а уж какие правила установились в каждом отдельном кантоне и муниципалитете — это не наше дело. Как издержки будут сокращаться за счет прямой конкуренции, либертарианцам, я думаю, объяснять не надо.

Налоговая политика

Как вы понимаете, вся аргументация про рассеянное знание применима и здесь тоже. В рамках минархизма нет никакого способа определить оптимальный размер налогообложения, однако постоянно возникают берущиеся с потолка предложения о том или ином Едином Налоге. Джорджисты и вовсе предлагают оставить только налог на землю, обосновывая это этическими соображениями, устаревшими еще в прошлом веке. Разумеется, в рамках панархии, налоговая система отличается от юрисдикции к юрисдикции, но в общих чертах, говоря о разумном проведении реформ можно набросать следующую схему:

  • налог на имущество плох, потому что несет за собой снижение мобильности населения, и прикрепляет людей к земле (т.е. напрямую противоречит идеи панархии);
  • налог на землю является частным случаем налога на имущество, и, кроме того, либо вносит серьезные искажения в рыночные стимулы, если учитывает исключительно площадь участка, либо требует армии бюрократов, если учитывает рыночную, либо кадастровую стоимость;
  • подоходный налог и налог на прибыль имеет очевидное негативное влияние, и провоцирует на сокрытие реальных доходов, он должен постепенно быть вытеснен платежами в описанные уже общественные организации, фактически становясь платой за клубные общественные блага;
  • самым нейтральным, децентрализованным и простым в организации является налог на добавленную стоимость и его аналоги, из которых и должна финансироваться вся инфраструтура, как в локальных юрисдикциях, так и на федеральном уровне. Сюда же могут быть добавлены разного рода акцизы и пошлины, также остающиеся на местном уровне.

Также стоит отметить тему борьбы с офшорами. Для минархизма тема борьбы с уходом от налогов должна быть крайне существенной, т.к. идеологически установленное минимальное налогообложение должно очень остро реагировать на тот факт, что даже эти минимальные налоги многие люди и организации будут стараться оптимизировать и не платить в бюджет, что повлечет за собой либо необходимость увеличения налогов выше минимума, либо проведение активной борьбы с неплательщиками и налоговыми гаванями.

С другой стороны, в ходе московской конференции Конституция Свободы Джон Медоукрофт, рассказывая об удивительной устойчивости социальной демократии, указал также и на ее проблему — эта устойчивость долгое время держалась на непрозрачности системы перераспределения, позволявшей каждому индивиду считать себя выгодополучателем от существующей системы, и начала шататься с появлением все большей прозрачности. Именно запрос на прозрачность заставляет западные социальные демократии бороться с офшорами — создавая сверхцентрализованную банковскую и налоговую систему, приобретающую все более тоталитарные очертания. И минархисты, судя по всему, не имеют никакого другого решения, кроме как предложить сделать тоже самое, еще сильнее увеличивая глобальные риски для всех желающих не давать подобной власти и полноты информации никому. Да, да, борьба с криптовалютами — это из той же оперы.

Панархизм же является единственной идеологией, решающей эту же проблему прозрачности децентрализованным путем, не заставляя каждую корпорацию, каждого человека и каждое муниципальное учреждение ходить под лупой с вывернутыми карманами и записывать каждую свою покупку в государственном блокчейне. Действительно, ведь если вы, как гражданин, сами выбрали налоговым резидентом какой из муниципальных и региональных юрисдикций являться, а может и вовсе являетесь ее соучредителем, вы уже знаете, на что тратятся ваши деньги. Таким образом, никакого централизованного сведения всех налоговых транзакций и их демонстрации вам не требуется — потому что вы платите за результат, который вам виден, а не за будущие обещания. Функциональный федерализм, FOCJ, электронное гражданство и максимальная человеческая мобильность — мы требуем именно этого, а никак не уничтожения приватности, банковской тайны и возможности неразглашения своей коммерческой деятельности.

Международные политические практики

Негативное отношение к борьбе с офшорами и теневой экономикой — это не единственное, что отличает позицию панархистов касательно международных практик.

Говоря о международной политике, по сути единственные, кого могут поддерживать минархисты — это другие минархисты. А учитывая отсутствие какого-либо движения в сторону минимизации государства и, напротив, существование ровно обратного тренда в подавляющем большинстве стран на протяжении уже более чем ста лет, выглядит все это как движение ради движения. (Не в обиду либертарианским партиям, действующим в авторитарных режимах, вы делаете полезное дело в любом случае).

В панархизме все иначе, наша цель — увеличение конкуренции государственных институтов, поэтому мы достаточно однозначно поддерживаем такие вещи, как Брекзит, обособление Шотландии, референдумы в Каталонии и Техасе, протесты в Гонконге и т.д. Все, кто выступает за большую автономию и федерализацию — наши ситуативные союзники, среди которых не только либертарианцы, но и националисты, Новые Правые, альтрайты, социалисты в Каталонии и т.д. Здесь может возникнуть контраргумент о том, что конкуренция государственных бандитов и рынков насилия не является чем-то хорошим, а также всплыть в памяти Хоппе и «новый феодализм», но я уже отвечал, почему панархия не имеет ничего общего с феодализмом. Кроме того, в нашей повестке есть еще два пункта: увидив, что пункт о достижении «значительного числа юрисдикций» выполнен, мы скажем: «Хорошо, но нужна еще высокая мобильность граждан и рынок государственных институтов, поэтому обеспечьте, пожалуйста, инклюзивность и экстерриториальность, кстати, у нас есть для вас подходящая модель равновесия». К слову, отсутствие таких моделей равновесия вкупе с идеологически обоснованной частной дискриминацией в минархическом обществе приведет к большому числу частных таможен и огороженных территорий с гораздо большей вероятностью.

Другой необычной для современной политической повестки вещью является наша поддержка больших транснациональных корпораций. Да, мы не собираемся спорить, что гигантские корпорации тоже способны на угнетение и насилие, но мы рассматриваем их утилитарно и в динамике — сегодня технологические гиганты начинают вступать в политическую конкуренцию с национальными государствами, а значит, они увеличивают конкуренцию юрисдикций — и здесь мы поддерживаем именно их, во-первых, потому что перевес сил все еще на стороне государств, во-вторых, потому что корпорации по своей природе экстерриториальны, т.е. создают конкуренцию юрисдикций сразу во множестве регионов, в-третьих, потому что они не имеют исторического бэкграунда, делающего их безусловно легитимными в глазах граждан, а значит должны завоевывать поддержку реальными действиями. Самым ярким из подобных столкновений было недавнее разбирательство по поводу планов Facebook начать выпускать собственную валюту в Американском Конгрессе — и здесь мы также на стороне Facebook.

По тому же принципу мы поддерживаем международные наднациональные институты и организации, включая Евросоюз, хотя и считаем, что они должны быть реорганизованы в нечто более панархическое.

Риал-политик

Существует всего несколько разных направлений, в которых может действовать политическое течение:

  • Политические партии и коаптация в правящую элиту. Здесь мы поддерживаем не только либертарианские партии, но и любые другие, повестка которых включает большую либерализацию, децентрализацию и демократизацию, потому что в более либеральном и демократическом обществе повышаются шансы создания необходимых нам институтов. Также, разумеется, нашу повестку можно продвигать и изнутри бюрократического аппарата, если существует возможность туда попасть — это возможно именно по той причине, что она не заканчивается на «отменить, ликвидировать и приватизировать»).
  • Общественные организации, НКО и коммерческие проекты. Элементы панархии вполне могут создаваться в виде параллельных общественных институтов, как с участием общественных движений, так и полностью на коммерческой основе, поэтому здесь есть простор деятельности для либертарианцев и других любителей автономного действия, о чем мы еще поговорим отдельно.
  • Международные организации. Это даже более перспективный путь, потому что, по своей сути, мы предлагем решения, которые актуальны для развитых стран и международных блоков даже в большей степени, чем для стран развивающихся.
  • Несистемный протест, агоризм и Доктрина Сдерживания. К сожалению, во многих случаях доступ к реформированию систем изнутри закрыт, поэтому панархистами также разрабатываются разного рода модели сдерживания. Это касается, как построения моделей равновесия, позволящих добиться сохранения автономии той или иной юрисдикции, так и необходимых условий сохранения мобильности граждан, т.е. невозможности их силового принуждения. Протестная активность в авторитарных странах также заслуживает отдельного рассмотрения.

На этом я заканиваю свой обзор, более подробно о способах достижения панархии и транзитном периоде я буду писать в отдельном лонгриде.

Поддерживайте нас, включайте элементы наших идей в свои программы, становитесь панархистами!

Автор статьи: Ved Newman

You may also like...

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *